|
Фомин сморщил нос, поискал в себе что-то и начал свой рассказ, похожий тоже на урок.
— Так вот. Представь себе картину послевоенную. Мужики, кто вернулся, драные, подлатанные, но все-таки живые. Земля разорена, а тут неурожай, в общем, картина понятная. Ты знаешь, где я живу, и тогда, вернувшись из Маньчжурии, там жил. Избу мою разрисованную ты видел, а тогда я ее и раскудрявил, как ума хватило. Так вот.  Воскресенье, базар. До обеда день морозный, ясный, а после обеда снег и буран — свету белого не видать, на улицу за водой не выйти. Ну, дома, сам знаешь, убрано-прибрано еще со вчерашнего. Сижу на кухне, клепаю чего-то. И заходит мужик: в ши-неленке драной, худой, как Дзержинский, валенки подшиты бесчисленно раз, и с мешком в руках, тоже залатанным. Ну, думаю, работу привез. Зашел и молчит, ага. Я тоже молчу. Продолжаю клепать. Помолчали. И я чувствую, что ему трудно начинать. Вижу, что он в своем драном виде оказался в слишком чистом месте, что его тут не примут, не подадут ничего, не поймут. Засмеялся и говорю: «Что ж, ты ругаться со мной пришел, так начинай. А не ругаться — проходи, рассказывай, что у тебя ко мне. Иль ты своих вшей с моими боишься перепутать? Закуривай»,— подаю табак. Не берет. Молчит. Потом говорит: «Нет уж, спасибо, я лучше пойду». Во!!! «Нет уж,— говорю,— дорогой, раз зашел, закури хоть, раз у тебя никакого дела ко мне нет». А он свое: «Нет, спасибо, я вижу, не туда зашел». Видать, чистоты смутился. «Кого же ты ищешь,— спрашиваю,— может, я знаю его?» — «Да вот... я...— а сам еле языком шевелит, закоченел.— Я... понимаешь... с базара еду на быке... понимаешь... еду в Паутово на быке... а он встал и идти не хочет... буран, понимаешь... Я ночевать просился — не пускают меня...» Вид уж больно у него того. Ну, думаю, дела. Да как закричу: «Какого же рожна ты тут в тепле стоишь, а скотина там мерзнет?!»Новый текст
|
