— В том-то и дело, что другого Нефтенова у нас нет. Так что идите.
К сожалению, старшина не догадался задержать рассыльного или проводить меня сам, и мне пришлось довольно долго разыскивать кают-компанию. Все еще валил
снег, и на верхней палубе было безлюдно, спросить не у кого. Ткнулся в одну дверь, она оказалась задраенной, попытался открыть — не смог. Только потом догадался прочитать маркировку на ней: дверь отдраивали лишь по тревоге. Затем попал в коридор офицерских кают, перечитал все надписи на медных табличках, но кают-компанию не нашел. Наконец попался навстречу главный старшина и показал, как туда пройти.
В кают-компании было человек пятнадцать офицеров, они занимались кто чем: двое за обеденным столом играли в нарды, еще двое за журнальным столиком решали кроссворд, четверо сидели перед цветным телевизором. Звук они приглушили, видимо, передача была неинтересная, а может, приглушили, чтобы не мешать сидевшему за пианино капитан-лейтенанту Холмагорову, старательно тыкавшему одним пальцем в клавиши. К нему я и сунулся было с докладом, по он указал на сидевшего за нардами капитана третьего ранга:
— Доложите командиру корабля.
Выслушав мой доклад, капитан третьего ранга спросил:
— Говорят, вы большой мастер играть на боцманской дудке?
— Не знаю, — смутился я. — Как научили, так и играю.
— Покажите, пожалуйста. — И обратился к одному из сидящих у телевизора: — Вениамин Иванович, что же это вы? Созвали нас, а сами перед телевизором кемарите!
Только теперь я заметил того самого старшего лейтенанта, который попросил у меня дудку. Видимо, он только что сменился с дежурства и после бессонных суток дремал у телевизора. Сосед толкнул его локтем в бок, он встрях-
нулся, встал, подошел ко мие, вынул из внутреннего кармана тужурки дудку и протянул мне:
— Начинайте с «Подъема» и дуйте до самого «Отбоя». Все обернулись ко мне. Выражения лиц были разные.
На одних — любопытство, на других — недоверие, третьи смотрели со скучающим равнодушием. Но, по мере того как я высвистывал одну мелодию за другой, они преображались: удивление сменилось блаженством. Это меня воодушевило, и если первые мелодии я выводил несколько скованно и оттого переходы были слишком резкими, то теперь я как бы раскрепостился, и звуки лились более плавно. Но после «Спуска флага» лица слушателей начали тускнеть, а когда я закончил, в глазах у всех стояла такая грусть, что я уже нисколько не сомневался в своем провале.
Некоторое время все молчали, потом кто-то за моей спиной вздохнул:
— А все-таки зря их отменили!
