Но разглядывать мне некогда. Все мое тело обволокла промозглая сырость, я поспешно ныряю в рубку и опять становлюсь за спиной старшины второй статьи Ох-рименкова. Залив начинает вилять и сужаться, и старшина то и дело перекладывает рукоятку манипулятора то вправо, то влево. А берега все сжимаются и сжимаются, и кажется, что они вот-вот сойдутся.
— Смотреть внимательнее!—доносится из динамика голос вахтенного офицера.
— Входим в горло, — поясняет старшина и весь как-то подбирается.
Горло залива узкое, и, наверное, от рулевого требуется большое искусство, чтобы провести через него ко-Рабль. Я отхожу в сторону, чтобы ненароком не помешать старшине. Но лицо у него спокойное, лишь щеточки усиков чуть заметно подрагивают. А у меня даже мурашки пробегают по телу, когда я смотрю на стремитель-
но пробегающие в нескольких метрах от бортов отвесные скалы.
Но корабль благополучно проскакивает горло, и перед нами распахивается вся ширь океана. Эффект внезапности усиливается, наверное, еще и потому, что здесь дождя пет, светит солнце, а на небе не видно ни одного облачка.
В учебном отряде мы, проходили практику на кораблях, дважды выходили в море, но плавали на видимости берегов, и такого впечатления бескрацности испытать не довелось. А здесь, куда ни глянь, — всюду только вода и небо. И корабль, казавшийся в гавани громадным железным чудовищем, стал вдруг маленьким, затерявшимся в этом необозримом пространстве. И невольно охватывает странное ощущение своей мизерности и беспомощности.
Впрочем, когда смотришь вдаль, океан кажется спокойным и добрым. Но вблизи, у самого борта, ои злой. Он даже позеленел от злости, сердито плюется брызгами, наскакивает на корабль, бьет его в борт, и эхо этих ударов гулко отдается в стальном чреве корпуса. Корабль нервно вздрагивает, точно испуганный конь, волна то и дело сбивает его с курса, и, наверное, Охрименкову нелегко обуздать его. Старшина, по-моему, только делает вид, что легко с ним управляется.
— Для крещения вам погодка выдана как по заказу,— говорит он. — Может, только к вечеру разгуляется. Вон перистые облака появляются, а они, как правило, к ветру.
А меня уже и сейчас поташнивает. Особенно когда смотрю на гюйсшток, который вычерчивает то в океане, то в небе замысловатые фигуры. От его чертежей и у меня начинает кружиться голова. Поэтому стараюсь смотреть на руки старшины и картушку гирокомпаса.
— Поворотный буй, прямо по носу, дистанция двенадцать кабельтовых!—докладывает сигнальщик.
— Есть!—отзывается вахтенный офицер.
И тут же из штурманской рубки слышится доклад капитан-лейтенанта Холмагорова:
— Товарищ командир, через пять минут поворот вправо на курс сорок пять.
