Однако насчет «расхода» я ошибся. Сразу после развода на работы и занятия старшина второй статьи Охримен-ков повел меня на камбуз, и кок, демонстрируя
традиционное флотское гостеприимство, накормил меня до отвала.
Командир штурманской боевой части канитап-лейте-нант Холмагоров принял нас со старшиной второй статьи Охрименковым в своей каюте. Выслушав наши доклады, предложил сесть. Но в каюте было всего два привинченных к палубе кресла, в одном из них сидел сам капитан-лейтенант, на краешке другого примостился Охрименков, а я остался стоять у двери.
— Что ж, посмотрим, какие доблести за вами числятся, — сказал Холмагоров, раскрывая лежавшую па столе папку. — Так, взысканий нет, это, конечно, отрадно. Благодарность за отличное несение караульной службы, всего одна. Что-то негусто, Владимир Александрович. — Он обернулся ко мне: — Да вы садитесь. Вон там, под умывальником, разножка, поставьте ее и садитесь.
Что такое «разножка», я не знал, но догадаться было нетрудно, поскольку иод раковиной умывальника была только складная табуретка: две алюминиевые крестовины и натянутое между ними брезентовое полотно. Такая же табуретка имелась для клиентов у Копыча, только вместо брезента там была натянута натуральная кожа.
Когда я, раскинув «разножку», утвердился на ней, капитан-лейтенант, перевернув страницу, продолжил:
— По всем предметам пятерки, кроме строевой подготовки. За что же вы ее, батенька, так не жаловали?
