Ларионыч был поражен. Эти люди оказывались в сговоре. Они дружно ковыряли его старые раны, как маленькие дети, не ведая, что творят, прутиками через решетку дразнят больного зверя. Он раздражался, потом отходил, снова закусывал удила, снова отходил. Мучительно, горько, с каким-то стоном душевным и состраданием к напротив сидящим, пытаясь наставить на путь истины неразумных:
— Ох, дак, я смотрю, ребята, вы, однако, газет не читаете. Вас зачем грамоте-то учат? Чтобы вы разбирались в жизни, а вы такое непонимание основных событий показываете. Да вы знаете, ком} ваша вольница на руку?· И газеты читаем, и радио слушаем, и на парады ходим,— сказал Володя. Сказал больше для ушей Бензина, но отец уловил, аж зубами скрипнул от злости, высек взглядом, и весь гнев спустил на сына:
· На парады... язык-то распустил, а ума не набрался! Ты мне скажи, анархист Бакунин, ты зачем от папки ушел?! Эти разговоры поддерживать?! Кто тебя на плечах по больницам таскал... Кой черт тебя из дома смыгнул? Ты комсомольцем из села ушел, руководителем молодежи! И за полгода ревизионистом стал?! Ты чей сын, ты помнишь?! Крестьянина-коммуниста, понимаешь, или цыгана-ворожея, что в бане ночевал? Дед землю пахал, отец на земле Советскую власть установил, а для кого старались? Для кого? Коль ты первый к этой земле любви не имеешь... Нет, я тебя спрашиваю, ты зачем это сделал?!
Ларионыч сидел багровый. Кровь кинулась к лицу. Он не ожидал, что вопрос, который казался давно решенным и никакой неясности уже не представлял, возникнет снова, как прорва на дороге. Это был вопрос нужности его жизни, нужности пролитой крови, своей и чужой.
Новый текст
