— Научусь...
— Да нет, поздно может оказаться. Вот и видно станет — и не крестьянин, и не артист. Да разве он один убежал в город? Ладно, с него еще спросится за это не один раз.
Мысль эта кольнула сына. «НЕ КРЕСТЬЯНИН И НЕ АРТИСТ». Кто-то говорил ему подобное. Да не он ли сам? Конечно, он, когда на занятиях ревел от собственного бессилия... Неужели отец приехал для того, чтобы навеки укрепить в нем это сомнение, перерезать сухожилие его и без того нестойкой веры? И почему убежал? Ведь он сам отпустил...— ЖМИ... ЖМО... ЖМЫ...- Дверь отворилась, всунулась голова Чиркина: — Керосин, в вашем чайнике Менахин рубаху варит.
— Зачем? — не сразу понял Керосин.
— Говорит, чтоб чище была. Слышишь? — Из кухни доносились рулады лирического тенора: «О соло миа...а...а...а».
— Да он что, идиот? — взревел Варфоломеев.
— Нет, он просто учится на оперетте... ЖМИ... ЖМО...— И Чиркин пошел.
— Стае! Ты куда смотришь, донор! Стае выскочил, рулады прекратились.
В комнате № 95 продолжался разговор. Колька речь держал.
— Понимаете, Степан Илларионович... это проблема давняя: город — деревня... деревня — город. Ваш сын учиться ушел. С его профессией... в деревне... сами понимаете... А вот мы с телевидением в подмосковном колхозе были. Заработок хороший, клуб замечательный, а молодежь уходит в город. « В чем дело?» — у девчушки, у завклубом, спрашиваем — местная, знать должна. Не задумываясь, отвечает: «Любовь! Ребята,— говорит,— неохотно гуляют со своими, да и девчонки предпочитают городских. Девчонки идут на фабрику, там работа не легче, но смену отстояла и гуляй себе. И замуж выйти легче. Девчонки боятся просидеть молодость, в городе мальчиков больше, проще с любовью. А здесь попробуй, вот осень подойдет — картошку убирать, спина отстанет с семи до семи, а дома хозяйство — руки во что превращаются...»
· Постой, постой,— перебил его Ларионыч,— это все девчушка говорит или ты так мыслишь?
Новый текст
