Кто сказал, что ты старуха, милая моя, добрая мама?!
Ты самая молодая из всех, потому что знаешь любовь.
Ах, эта осень! Опять Нефть давит меня своим золотым кушаком.
Опять пораскидала Нефть сети дождей, оравы птиц И лужи кровавой листвой заварила —
Напиться из них и остудить глаза-фонари.
Милая моя мама! Я знаю, что
Не отправлю тебе это письмо никогда.
Оно слишком невыносимо для нас с тобой.
В нем много оттуда... чего думала ты...
Я не помню, чего не родился знать.
Но я не могу растворить свою память, как соль,
Ты родила меня с ней. Да, может, и рад бы забыть,
Но проклятая осень Гонит ее рваным туманом обратно в меня,
Как когда-то думал Отец, что я НЕ ЕГО.
Милая моя мама! Не кричи замолчать мне,
Это не я, это память вопит во мне,
Быть может, кровь и боли твои наконец во мне проросли...
Мы лежали с братом в кровати одной —
Две чурочки, мертвых от страха,
зарывшись в постель с головой, как в животе твоем.
Вот когда мне не страшно все было,
Когда я жил у тебя на квартире,
Я только слышал ласку твою и тепло темноты.
И я слышу теперь, как кричишь мне в ответ:
«Я всю жизнь любила его и люблю,
Что я могу поделать с собой? А разошлись бы тогда — что было бы с вами?
Не было бы у вас папки теперь.
И он бы уверился в том, что ты не его,
А теперь он уверился в том, что ты из НЕГО.
И у меня под старость гнездо и- защита есть.
А что стерпела и вынесла,
Дак разве знает об этом кто?
Да и сама не помню давно.
Сынок, дорогой! Я прошу тебя —
не кори отца За то, что касается нас только с ним,
ЗНАЙ — Старое вдруг кто помянет —
тому глаз вон. Не суди никого,
да не будешь судим никогда». Милая моя мама!
Я все забыл, как просила ты.
Но плакать мне разреши,
Этого никто не увидит — знай.
