Но Ларионыч будто не слышал. Впившись глазами в чьи-то глаза, тоном, заранее отрицавшим всяческие возражения, тащил Ларионыч свою мысль, никого не слушая, не обращая внимания на самые колючие слова. К такому приему он прибегал всегда, когда возникала необходимость во что бы то ни стало люто развернуть народ в свою сторону. И часто удавался ему такой маневр.
· А сколько врагов-провокаторов было, вроде того бригадира, что вас с толку сбивал... Но войну мы выиграли, вы забыли?! А кто фронт кормил и тылы обеспечивал... А? Я вас спрашиваю: кто? Колхозы наши через такие испытания прошли и выполнили задачу по поддержанию населения, а не частные элементы...· Да, бабы на коровах пахали,— доступную информацию подбросил Колька.
· Да, бабы на коровах... для победы, для того, чтобы ты тут сейчас сидел и со мной про эти вещи рассуждал, телка впряжешь, понимаешь, и поскачешь, а как вы думаете...
· Так мы и в восьмсот двенадцатом Наполеона прогнали, а тогда и вовсе царь трусливый правил... Ларионыч опешил:
· Вы что, ребята, взбесились, при чем тут царь?! Народ победил...
· Ив сорок первом все тот же многострадальный, но непобедимый, великий русский народ и отец мой, погибший за четыре года до войны,— впилил сирота Керосин, и атмосфера в комнате достигла предела перегрева.
Ларионыч долго молчал. Молчали все. Потом Ларионыч растерянно произнес:
· Я и говорю — народ...
· И мы говорим — народ, а не отдельные граждане: цари, фельдмаршалы, герои, прочие частные элементы,— окончательный кКеросин вбил Керосин, как будто ждал сигнала для этой своей каденции и весь разговор должна была заключить она.
Новый текст
