— Почему?
— Наверное, потому что корабли теперь настолько напичканы всякой техникой, что все там гудит и дудку можно не услышать, да и бегать с ней из кубрика в кубрик некогда, всё теперь решают секунды. А команды предваряются ревунами и сильными электрическими звонками, они па кораблях называются «колоколами
громкого боя». Так что резон в отмене дудок есть. А все-таки с этой дудкой что-то и уходит. Память, что ли. Так вот ты ее для памяти и храни...
И вот сейчас, глядя на грустное лицо старшего мичмана Бензинова, я вспоминаю, Копыча и во мне тоже поднимается тихая грусть.
Операцию мне сделали в тот же день. Я чувствовал, как меня потрошат, но боли не ощущал, слышал короткие, как команды старшего мичмана Бензинова, распоряжения хирурга и четкие ответы операционной сестры, но не видел их, они были отделены от меня занавесочкой, а надо мной нависали чуть раскосые восточные глаза анестезиолога. Лицо его было закутано в похожую на ^опрокинутый эмалированный тазик зеленую шапочку и белую маску, по форме напоминающую «слюнявчик», который мы надеваем на шею под бушлат или шинель.
Боль стала проступать, когда начал отходить наркоз, но она не пугала, меня предупредили, что так и должно оыть. Угнетала скованность, я боялся пошевелить даже пальцем, опасаясь, как бы не разошелся шов. По той же причине боялся и заснуть, хотя две таблетки снотворного вскоре начали действовать. И ночь получилась какой-то
изрытой: то я витал где-то между явью и сновидениями, то вдруг ухал в глубокую темную пропасть сна, но притаившееся где-то в мозгу чувство самосохранения выталкивало меня из этой пропасти. Однако под утро, когда в окне палаты уже начал брезжить рассвет, меня окончательно сморило. А когда начался утренний обход врачей и меня разбудили, над моим изголовьем еще кружились сны, которых я пересмотрел в эту ночь немало, однако все их начисто забыл, как только начальник хирургического отделения задрал на мне рубаху и стал щупать шов.
