С тех пор так и повелось — Копыч да Копыч, вплоть до того момента, когда о его коротенький, как у младенца, гробик сухо застучали мерзлые комья земли. Но это случилось намного позже, когда я уже учился в девятом классе. Оставшись на его могиле один, я пытался высвистеть на его серебряной дудке мелодию «Интернационала»
и вспоминал его живым. И почему-то вспоминались только неизменно торчавшие из его рта гвозди. Первые года два после нашего с ним знакомства мне казалось, что гвозди у него растут прямо изо рта.
Л дудку он мне показал не сразу. Когда я пошел в восьмой класс, Копыч однажды завел со мной такой разговор:
—•- Вот что, Вовша... Ты уже большой, понять можешь... Вот пошел в восьмой класс. А до войны в нашем городишке всего одна семилетка была, я и ту закончить не успел. Ну да ладно, не обо мне речь. Дедушку своего помнишь?
— Так меня же еще не было, когда он погиб.
— Ну и что? А знаешь, где он погиб?
— Где-то под Орлом.
— Вот именно «где-то»... — Константин Прокопьевич как-то потемнел лицом, на правом виске у пего нервно запульсировала синяя жилка, но, потеребив усы и пожевав губами, будто отыскивая в них гвозди, он досадливо воскликнул: — Память у людей начисто отшибается!
Тут лицо его вдруг постарело, сморщилось, он что-то сглотнул и опять пожевал губами. По перечеркнувшей его лицо борозде пробежала крупная, с горошину, слеза, он спохватился подобрать ее, но не успел: она уже запуталась в усах. Но Копыч этого не заметил, полагая,
что поймал ее, растер пальцами. Поглядев на подушечки этих пальцев, он как бы извинился:
— Старость, она, брат, — не радость.
— Ну, Копыч...
.— И правда, что это я? — вскинулся Копыч и, проводя ладонью по лицу, другим, более спокойным голосом
предложил:
