Когда я, вернувшись домой, показал фотографию Ко-пычу, он спросил:
^-А других фамилий не помнишь?
— Нет. Я как увидел фамилию дедушки, то другие уже и не запоминал.
— Жалко! — вздохнул Копыч. — Может, это наша бригада там и полегла. Когда мне ноги-то оторвало, наш эскадренный миноносец затонул, а экипаж ушел
воевать на сушу, под Москву. Туда тогда, в сорок первом, в самое критическое время, одиннадцать бригад морской пехоты со всех флотов бросили. Несколько бригад в сорок втором под Сталинградом воевали, а в сорок третьем вполне могли и под Орлом оказаться.
Вот тогда-то и показал мне Константин Прокопьевич боцманскую дудку.
— На всю нашу эскадру только у меня была такая дудка. У всех были никелированные, казенные, а у меня — серебряная, собственная. А досталась она мне в наследство от прежнего боцмана главного старшины Кондратенки, еще до войны. А ему передал еще более ранешный боцман. Может, она уже в пятнадцатые руки переходила, потому что сделана была очень давно. А сделал ее матрос-инвалид по фамилии Колокольпиков. Ему, вот как и мне, тоже обе ноги оторвало, но намного раньше, еще при адмирале Нахимове во время войны с турками. — Тут Копыч прервал рассказ. Должно быть, мысли его ушли куда-то далеко, он машинально вынул из кармана испачканную варом пачку «Беломора», щелкнул по ней пальцем, подхватил выскочившую папиросу, но прикуривать не стал, а все мял и мял ее в пальцах, и табак сыпался на полы бушлата и тележку, вскоре выкрошился весь, но Копыч не заметил этого, а опять машинально начал мять мундштук. Мне показалось, что он совсем забыл обо мне, я уже собрался потихоньку отой^ ти, чтобы не мешать ему, но он вдруг резко тряхнул головой и тем же ровным голосом продолжил: — Дак вот, значит, Колокольникову тоже обе ноги оторвало. Ну, а без ног, понятно, служить на корабле невозможно, а душа-то у матроса никак не могла оторваться от флота. Вот и не поехал он после госпиталя домой, а остался в Севастополе. Однако применения себе на суше не нашел. Я-то, вот видишь, приспособился. Думаешь, почему я именно сапожником стал? А чтобы людям, у которых ноги целые остались, удобнее ходить было. Когда я вижу, как человек, притопнув ногой в починенном мною сапоге или ботинке, остается доволен, то мне кажется, будто я сам надел тот сапог или ботинок... — Копыч опять было умолк и достал папиросу, я подумал, что пауза и на этот? раз затянется надолго, но он сразу закурил и тут же про^ Должил: — Ну, а Колокольников, значит, к работе никакой не приспособился, а целыми днями сидел на берегу,
