В дверь опять просовывается дневальпый Тимошия, глаза его удивленно округлились. Заметив его, Бензинов прерывает мелодию и, нежно, будто кошку, поглаживая дудку, говорит:
~— А звук-то какой! Это же с ума еойти можно! — Тут его взгляд становится задумчивым и грустным, уходит куда-то в немыслимую даль, он о чем-то размышляет.
И мне невольно вспоминается, как эта дудка оказалась у меня.
Мы жили на первом этаже в угловой квартире, окна выходили сразу на две улицы, и, когда родители уходили на работу, самым интересным занятием для меня было наблюдение за жизнью этих .улиц. На одной из них, наискосок от кухонного окна, располагалась парикмахерская, и наблюдение за ней позволило мне сделать, быть может, первое в жизни логическое умозаключение: мужчины входят в парикмахерскую лохматыми, а выхо-\дят причесанными, а женщины наоборот. На другой улице, напротив окна родительской спальни, располагалась булочная, наблюдение за которой привело меня к другому выводу: хлеб у нас в основном едят старушки. Было еще попутное наблюдение: подниматься на четыре каменные ступеньки в булочную со своими авоськами, сумками, батожками и палочками старушкам было куда легче, чем спускаться с них. Но мой личный опыт начисто опровергал это наблюдение, поэтому к определенному умозаключению по поводу ступенек я не пришел.
Однако самое интересное находилось не на противоположных сторонах обеих улиц, а прямо под нашей квартирой, на углу. Наблюдать это я не мог до тех пор, пока не научился с помощью кухонного стола и поставленной на него табуретки открывать верхний шпингалет окна (с нижним было куда проще). Распахнув окно, я расстилался на подоконнике, свешивал голову и обнаруживал внизу сапожника.
