Зато когда выпадала легкая работа, Воронин становился неузнаваемым. Он весь как-то преображался, работал весело и быстро, сыпал пословицами и прибаутками,
которых знал немало, но нередко переиначивал их на подходящий к моменту лад:
— Что с возу упало, то не вырубишь топором, — говорил он, засовывая под бушлат банку тушенки из оброненного «нечаянно» ящика.
После легких работ его почти всегда отмечали за усердие. Поэтому в «карточке поощрений и взысканий» у него набралось благодарностей не меньше, чем у самых старательных матросов. Узнал я об этом случайно, когда капитан-лейтенант Холмагоров поручил мне перед инспекцией перепечатывать на машинке эти карточки и, обнаружив, что я умею это делать двумя пальцами, сказал:
— Да вам же, Нефтенов, цены нет! Остальные печатали одним пальцем, будто клопов давили... Между прочим, до вас эту работу выполнял матрос Воронин. — Холмагоров посмотрел на меня так многозначительно, что я сразу догадался: о том, что я мыл посуду за Воронина, капитан-лейтенант уже знает.
Воронин между тем относился ко мне с прежней покровительственной снисходительностью.
— Дружба в нашей флотской жизни — первейшее дело, — поучал он. — Ты меня один раз уважишь, а я тебе Два раза помогу.
Как выяснилось из той же карточки, перепечатанной мною двумя пальцами, земляком мне Воронин не приходился: он родился в Краснодарском крае, а я на Южном
