— Мертвая зыбь,— поясняет старшина второй статьи Охрименков, когда я поднимаюсь в рулевую рубку. — Видите, поверхность гладкая, ни гребешка тебе, ни барашков, а качает. Самая противная штука...
Поверхность океана действительно гладкая, будто отполированная, округлые бока волн блестят, как туловища огромных тюленей, и ворочаются лениво, но равномерно. Вот в этой равномерности и монотонности качки и все ее коварство, она вынимает душу похуже урагана. Я замечаю, что даже у капитан-лейтенанта Холма-горова лицо сегодня бледнее обычного. Пощелкивая ореховыми дощечками параллельной линейки, он задумчиво смотрит на ходовую карту, машинально поправляет спол-! зающий с одного ее уголка свинцовый грузик и говорит:
— А с норд-норд-веста подползает новый циклон. И какого дьявола они лезут один за другим? — Наконец замечает меня и как бы подытоживает: — Вот такая она музыка получается, Нефтенов. Шли бы вы отдыхать.
Но мне не хочется спускаться в кубрик, в его духоту, шум вентиляторов, грохот ботинок по трапу над головой, противный скрип переборок.
— Разрешите мне остаться, товарищ капитан-лейтенант?
Холмагоров внимательно смотрит на меня. Должно быть, по выражению лица угадывает мои мысли и разрешает:
— Ладно, оставайтесь, только не путайтесь под ногами. А еще лучше, если старшина даст вам какую-нибудь работенку.
Старшина второй статьи Охрименков будто только и ждал, чем меня занять.
— Возьмите ветошь и протрите стекла. С мелом. Стекла мы протирали перед самым выходом, они
сейчас чище, чем у самой аккуратной домохозяйки. Да и
уде им тут было запылиться? Сегодня даже брызги до рубки не достают. Ясно, что Холмагоров и старшина просто хотят занять меня любой, даже бесполезной, работой, чтобы отвлечь от качки. Это веками проверенный способ, и применяется он, наверное, на всех кораблях и судах всех флотов.
