|
Тут как начали с пасхи всякие машины-лимузины подъезжать с сынками да с дочками, ты,— говорит,— забирай остатки своей коровы и кати обратно, а то ты не поступишь, а корову прокатаешь, и не на что тебе будет возвращаться назад. Я сам,— говорит,— «искусственник», уж который год в ансамбле М ВД подметки отрываю, знаю все онёры вдоль и поперек». Этого я не ожидал, что с весны набрано, тут же загрустил, конечно, однако до утра, думаю, все равно надо дождать...
 «А нельзя ли,— говорю,— у вас тут переночевать»,— и показываю на храмину, которую он охраняет. В ответ мой милиционер как загогочет на весь переулок, аж сам испугался, не разбудил ли послов. «Да ты понимаешь, деревня, что ты у меня политическое убежище просишь?» Я ему: а мне, мол, какая разница, в каком убежище ночевать, хоть в бомбоубежище. «Вон,— говорит,— твое убежище напротив — лезь через ограду, на скамеечке под кустом переспишь, я тебя заодно охранять буду и за посольством, дескать, присмотрю, в общем, у нас в переулке тишина будет». Я перелез, на лавочке уснул. Выходило, правда, не так, как я хотел. Я хотел уснуть на крылечке, как собачонка, чтоб профессора утром об меня споткнулись, а в палисаднике, думаю, они меня и не заметят, мимо пройдут.А утром дворник начал из своей «кишки» поливать этот огород и меня прополоскал. Я встал, все ему опять повторил: дескать, две медали, полкоровы, а милиционер напротив говорит, что у вас с весны набрано по блату,— верно, нет? «Может, и набрано,— отвечает,— люди везде люди, но,— говорит,— процент блатных нам неизвестен, может, и для тебя лазейка оставлена».— «Если есть лазейка,— говорю,— мы в нее пишша влезем. Нам по лазейкам не привыкать — огородами, огородами и к Котов-скому».— «Ну и правильно, а чего стесняться». Он оказался мужик боевитый, видать, из разночинцев в прошлом, а то, может, и из кавалеристов наших, во всяком случае, вид у него задиристый. Отомкнул мне канцеляриюНовый текст
|
