Стае поднялся:
· Насчет детей — не знаю, но сам скоро женюсь, перестану сдавать государству кровь, пропишусь и уйду из этой комнаты номер девяносто пять, но с детьми подожду,— Стае победителем оглядел друзей.— Зачем художнику, по природе своей одинокому страннику, семья и особенно дети? Наша старушка по балету говорит, что дети на дороге славы большая помеха. Правда, под старость теперь Нефть осталась одна со своим пуделем и не расстается с ним ни днем ни ночью.
· Тьфу-ты... мать вашу, прости господи, на грех наведете! Эта старушка у вас несчастная, значица... Человеку, кто бы он ни был, без семьи и прожить нельзя никак, это вы знайте. Собака — друг, конечно, но заведи ты себе хоть ферму кобелей, они не принесут тебе на могилу охапку ромашек, значица... это вы помните.· А дети принесут? — спросил Колька, глядя в сторону Володьки.
· Какие родители были,— зевнул Романовский.
· Какие бы ни были, они родители, и уважайте их. А если умные очень, то учитывайте их ошибки и не колите им глаза лишний раз, может, они свои ошибки знают лучше, чем вы себе представляете. Вы своих еще больше не понаделайте... А то ведь жизнь пройдет... и ваша... и не заметите. Прогоняетесь за своей славой, провертитесь за ней, как пудель за собственным хвостом, и никуда не уткнетесь... кроме как... Ладно. Ларионыч остановился. Он уже давно говорил больше сам для себя, думы свои выговаривал, и хотелось ему очень хоть немного отдохнуть.
В дороге он притомился очень. В поезде спать не мог, все мысли одолевали, все разные, так и ворочался с боку на бок от них, а они все не кончались. Ехал трое суток в полудреме, в полусне. Трое суток не раздевался. Шибкий холод по всему пространству стоял. Доху, правда, на ночь снимал да сапоги стягивал, но портянки не раскручивал, хоть и дополнительные одеяла выдавали.
Новый текст
