Федосей Харитонович начал поворачивать и настраивать на мирный лад, но получил за это взбешенный крик с плевком в лицо. Все ахнули. Но Федосей Харитонович не повысил и голоса, а спокойно, с выдержкой паузы отер лицо и сказал: «Ничего, все будет хорошо, а тебе, друг, спасибо за науку». Эта его сила выдержки привела потом провинившегося с покаянием и мукой: «Прости, погорячился!» — «Ничего, ничего, забудь обо всем. Одно помни: ты — человек».
В наше село, помню, каким-то образом судьба забросила татар. В те годы по всей умственной непроходимости считалось большим грехом оскоромиться с иноверцами. Им тяжело жилось среди нас. И когда умер их отец, то никто не хотел предать земле покойника из страха перед наказанием божьим. Наш отец пришел к ним в избушку, снял покойника с печи, завернул в свою палатку, унес и похоронил. Вот поди ж ты, в бога не верил, а все говорили — «божий человек». А вот похоронил ли кто его самого?..«Неужели я в деда? — до боли вглядываясь в пожухлые фотографии и на себя в зеркало, сличал Володя.— Как это? Тебе в щеку... а ты другую? Надо ли прощать так? Это до чего дойти можно? Нет, надо уметь постоять за себя на крутых поворотах».
Но за него самого стояли в основном братья да сестры. Он был последний — «поскребышек», как говорила мать, и в отличие от рыжих своих предшественников был черный, как цыганенок. Мать под большим секретом рассказала ему перед отъездом, что отец до последнего времени сомневался в своем старании к рождению последнего сына, не питал к нему отцовских чувств, и нет-нет да возникал в доме сильный грохот. Новый текст
