А здесь, на Севере, солнце зашло сейчас не более чем на час. Еще недели две назад мне довелось увидеть, как оно, опускаясь, едва коснулось линии горизонта и, отскочив от нее, словно мячик, опять полезло вверх. Сейчас оно, наверное, нырнуло в океан, чтобы слегка пополоскаться.
— А есть страны, которые вообще не придерживаются часовых поясов, — продолжает просвещать меня Хол-магоров. — Так, например, когда
Всемирное, то есть Гринвичское, время — ноль часов, то в Либерии двадцать три часа шестнадцать минут предыдущих суток, хотя по поясному времени должно быть ровно двадцать три часа. А скажем, в Саудовской Аравии вообще нет твердой си-
стемы исчисления, поэтому, приехав туда, бы можете жить но времени, какое вам заблагорассудится: хотите — по лондонскому, хотите — по парижскому или по московскому...
Солнышко уже выкупалось, пора ему и подсушиться. Горизонт пламенеет. Кажется, супь туда даже броневую дверь отсека, она расплавится, как воск.
Первыми появление солнца, естественно, замечают сигнальщики — они же на несколько метров выше.
— Вижу восход солнца! — радостно докладывает
сверху Воронин.
— Есть! — привычно отвечает командным голосом старпом Васильев, который хозяйничает сейчас на мостике, и тихо добавляет: — По возможности — не препятствовать восходу.
— Есть, не препятствовать! — еще более радостно отвечает Воронин.
Мне его радость, пожалуй, более понятна, чем другим.
После того случая с грабителями Воронин, по существу, остался одинок. С ним перестали здороваться и разговаривать, даже в курилке у него не просили огоньку, а обходили молча. Он это сильно переживал, но зла на меня не только не затаил, а как бы даже искал у меня поддержки. Ловя на себе его умоляюще-тоскливый взгляд, я понимал, что должен чем-то помочь ему. Но чем и как?
Скорее всего, сам я вряд ли до чего-либо конкретного Додумался бы. Но перед комсомольским собранием, на котором обсуждался проступок Воронина, капитан-лейтенант Молокапщиков предупредил меня:
