— Почему же вы-то, Нефтенов, об этом умолчав ли? — спросил Холмагоров. — Воронина пожалели?
Воронина я не жалел, но 'почему-то был уверен, что воровать он больше не станет.
— Нет. Просто не хотел, чтобы и эту историю раздували. Это же пятно на весь корабль.
— Пятна надо смывать, а не замазывать, — сказал Молокашциков. — Что-то я никак не пойму вас, Нефтенов. Службу несете хорошо, специальность усваиваете быстро, и поступки у вас вроде бы с благородными целями, а потом все шиворот-навыворот выходит. Надо вам, наверное, в самом себе хорошенько разобраться.
На комсомольском бюро меня драили основательно, с наждачком. Кто-то даже сказал, что это я положил пятно на весь корабль. Но в общем-то драили правильно, и я боялся, что мне вынесут строгача, а то и вовсе из комсомола исключат. Но когда дело дошло до голосования, то все единодушно сошлись на том, что мне достаточно поставить на вид. Мнения разделились лишь в формулировке: за что мне ставят этот вид. «Хулиганство» отмели сразу, как слово сугубо гражданское. «Мордобой» отвергли за неблагозвучие. Остановились на «самоуправстве». Что же, пожалуй, оно ближе к истине.
Воронина исключили из комсомола и обратились к командиру с ходатайством о списании его с корабля.
Он сошел на берег, как только корабль ошвартовался у завода. Сошел тихо, ни с кем не попрощавшись. Да и вряд ли кто подал бы ему руку. А я все-таки поднялся на верхнюю палубу поглядеть, как он пойдет по заводу. Он
шел опустив голову. Во мне шевельнулась было жалость, я уже хотел крикнуть ему что-нибудь ободряющее, но тут кто-то произнес:
— Трудно ему будет.
Я обернулся. За моей спиной стоял капитан-лейтенант Молоканщиков. Он тоже смотрел на завод, и глаза у него были грустные.
— Вот вам и воспитание коллективом, — упрекнул я замполита. — Не воспитали же! Отреклись.
— Нет, не отреклись. Может, вот так-то и для самого же Воронина будет лучше. Иногда человеку полезно начать все сначала. — И, помолчав, добавил: — А на корабле оставлять его было нельзя. Не забывайте, что у нас тут не детская комната милиции, а военный корабль, нам надо прежде всего поддерживать боевую готовность.
16
Пока я был в океане, Иришка прислала мне восемь инеем. Я прочел их все сразу и огорчился. Во-первых, они все были короткими и деловыми: поступила в Ленинградский педагогический институт имени Герцена, нагрузка большая, устает. И ни слова о чувствах. Во-вторых, если она сначала писала каждую неделю, то разрыв между двумя последними письмами составил чуть ли не месяц. Может, ей просто надоело со мной переписываться? Признаться, заниматься сочинительством мне тоже расхотелось, теперь мне и без вымысла было о чем рассказать.
