Так вот барказ отошел уже довольно далеко от эсминца, когда Баландин решил поглядеть, живой ли я. Припал, говорят, к моей груди, послушал и радостно сообщил:
«Дышит!» А потом вдруг начал шарить у меня на груди и спросил: «А где же дудка-то?» Тут кто-то возьми да и скажи, что перед самым налетом фашистских стервятников заглянул в мою каюту и видел, как я спать ложился после вахты, а дудка на переборке качалась. Баландин обрадовался: «Там она, наверно, и сейчас качается. Так я ее мигом доставлю!» —и начал будто бы снимать ботинки. «Куда же ты? — отговаривали его. — Того и гляди, ахнет. Да и зачем теперь эта дудка?» «Да вы что, ребята! — возражает Баландин. — Это же реликвия, столько памяти хранит, разве можно ее терять?» Сигает, значит, за борт и плывет к кораблю.
Ребята рассказывали, что сильно они переживали за Баландина. И очень обрадовались, когда увидели его на палубе эсминца с дудкой на шее. Он уже перешагнул через леер, чтобы нырнуть обратно в море, но тут, видно, вода добралась до котлов, сильно рвануло, и кто-то успел заметить, как Баландина сначала приподняло, а потом бросило за борт.
А эсминец затонул. С ним и командир нага Николай Павлович, он так и не ушел с мостика. Может, из-за того же Баландина, потому как командир не имеет права по-
кинуть корабль, пока хоть один человек находится на его борту... А Баландина подобрали. Но уже мертвого. А дудка на нем была... Вот еще какая в ней память...»
Так что же, теперь эту память на брошки и кольца? Ну уж нет!
Я кинулся к трапу. Василь ухватил меня за руку:
— Постой, куда ты?
— Надо! О том, что тут'было,— ни звука! Понял?
— Понял. Только ты не очень горячись...
Я не дослушал его наставлений, выскочил па верхнюю палубу и, оттолкнув кого-то в тамбуре надстройки, взлетел на трап. Только на пятнадцатой или двадцатой ступеньке сообразил, что оттолкнул старшего лейтенанта Зозулю. «Кажется, будет шорох, — успел подумать я.—Ну и пусть!»
